Дон в годы революции и Гражданской войны. 1917 – 1920. Том 2: май 1918 – март 1920

Раздел первый. Документы, письма, дневники 175 нуться с немцами, и мы можем очутиться на одном поле сражения против больше- виков с немцами, и тогда что будет, как нам быть? Выстрелы артиллерии гудят. Сейчас получил донесение, что к нам что-то дви- гается. Много их, подлецов, на всех не напасешься, всюду вылезают как тараканы. Конечно, в одном месте дернут, так везде отойдут, но надо это сделать, и дай бог, чтобы сегодня это удалось нашим молодцам. А у меня совсем конницы не осталось. Вытягиваю с позиции черкесов к себе. Давно уж большевикам следовало сделать од- новременное наступление всеми силами. Неужели они, наконец, додумались до это- го, а главное, сумели исполнить это. Печально, если так, ну и зато, если мы их по- бьем, то будет здоров, что называется. Дай то, Господи, и пусть будет меньше бой- ни, а ч тобы нравственное поражение было основательное, это гораздо важнее. Те- пер ь идут томительные часы неизвестности и ожидания: как-то там, как протекает бой, от него мы и зависим, хоть мы и в трех верстах. 3½ часа дня. Бой все идет, выстрелы слышны. Сведений пока точных никаких нет. Из того, что так затягивается дело, заключаю, что большевики упираются. Деникин поехал руководить. Он человек опытный, положение его не запугает, но патроны- патроны. Этот ужас как камень сидит у меня на сердце. И если сегодня будет лад- но, то завтрашний день все-таки не обеспечен. Проклятые патроны. Дождь прошел, грязно, солнце, погода дивная, птицы щебечут, воздух чистый, пахучий, а на душе смутно и темно. Бывало на фронте сколько раз смутно, бывало и беспокойно и даже трагично, но тогда я все время знал о тебе, и ты была около меня, а теперь не то: то чувствую тебя, а то ужасы всякие лезут, и чудится, что нет тебя совсем – умерла, уби- та. И такое жестокое беспощадное одиночество. Закрадывается чувство, что я лиш- ний, не для чего жить и существовать на свете. И бодришься, берешь себя в руки, молишься, утешаешь себя через силу, а тоска-тоска, отвращение жить какое-то. <…> <…> 22 мая (4 июня) 11 часов утра. Марков все-таки едет [в Новочеркасск], хотя быть может его и завернут назад. А против нас появляются латыши-матросы и анархисты-коммунисты. Голытьба отчаянная – сволочь. Как бы все это было мило и просто, если бы было чем стрелять. Появился немецкий аэроплан недалеко и уле- тел назад. Грустно. Немцы не то союзники, не то враги, а враг у нас с ними общий – большевик, который хуже немцев, по-моему. Написал письмо в штаб армии Рома- новскому о своем нездоровье, на всякий случай, чтобы, если уж я попрошусь, то что- бы меня отпустили, не очень сразу удивившись, что я вдруг не сдаюсь. Просил Ро- мановского не говорить никому об этом, да и правда, незачем. 12 часов дня. Марков уехал. Большевики в 14 верстах от нас. Ничего особенного нет, все нормально, а я вот ненормальный. От ожидания сведений и вообще от того, что предстоят дела, не найду себе покоя, никогда этого не было за все время вой- ны, а ведь был в серьезных обстоятельствах. Руки дрожат, сердце колотится, в ви- сках шумит. Ну, дрянь, развалина я стал, да и только. А перед всеми бодрюсь, весел, спокоен и даже уравновешен. Влез бы кто мне в это поганое место, которое называ- ется сердцем. Как умны немцы, что давали вина своим солдатам для подбадрива- ния утомленных нервов. Конечно, нельзя напиваться (у нас все перепились бы), а в онскиеархивы.рф онские Архивы onarch.ru